?

Log in

No account? Create an account
olivar
findley balda_balda
Previous Entry Share Next Entry
Алатристе седьмой


...Но сейчас, когда нет вокруг меня ничего, кроме прошлого и навеки ушедших теней, есть один шрам, прикасаясь к которому, я невольно вздрагиваю от гордости: это след от раны, полученной в десять утра девятнадцатого мая тысяча шестьсот сорок третьего года, под Рокруа, когда французская кавалерия, разметав немцев, бургундцев, итальянцев и валлонов, наткнулась в чистом поле на последнее и единственное препятствие – шесть полков испанской пехоты, стоявшие сомкнутыми рядами неподвижно и невозмутимо, и прошибить наше каре удалось только после того, как артиллерия, вызванная герцогом Энгиенским, стала бить в эту живую стену (как назвал нас Боссюэ), как бьют по стенам каменным, крепостным, бить, проламывая в наших шеренгах кровавые бреши, которые мы заделывали собственными телами снова и снова, до тех пор, пока наконец не извели весь материал.


Я часто вспоминаю Рокруа. И часто, когда в одиноких своих покоях пишу о том, какими были мы, мне чудятся вокруг спокойные лица дорогих мне людей, навсегда оставшихся там. Ревностно и рьяно оберегая наше доброе имя и нашу славу, в самом поражении умея сохранить надменность, противостоя всей мощи французов, мы, бедные солдаты той армии, что полтора века кряду внушала трепет целому свету, дорого продали жизнь. Губительный огонь постепенно выкашивал  один за другим стоявшие в каре полки, но люди в редеющих с каждой минутой шеренгах под старыми знаменами держались бесстрашно, дрались со спокойным мужеством, повиновались приказам офицеров, которых становилось все меньше, просили, не дрогнув ни голосом, ни единым мускулом на лице, пороха и пуль, и, когда оставались в ничтожном количестве, переходили в строй соседнего полка. Оставались тверды, оставались безмолвны и надежду питали единственно на то, что в смерти снищут уважение врага, а перед смертью – убьют еще скольких-то. В один из кратких промежутков боя герцог Энгиенский, восхищенный таким упорством и стойкостью, через парламентера предложил Картахенскому полку – жалким его остаткам – почетную сдачу. Наш полковник был к этому времени уже убит, сархенто-майор дон Томас Перальта – ранен в горло и говорить не мог, а я, прапорщик, стоял со знаменем в середине поредевшего каре. Стало быть, некому было отдавать приказы, и, когда обратились к капитану Алатристе – самому старому из уцелевших к этому времени капралов, уже совсем седому, изборожденному бесчисленными морщинами вокруг усталых глаз – с предложением сложить оружие, тот пожал плечами и ответил словами, которые сохранились в Истории и от которых до сих пор мороз по коже – по старой моей и сморщенной солдатской коже.
- Передайте сеньору герцогу Энгиенскому, что мы благодарим, но отклоняем его предложение… Это – испанский полк.
Тогда по нам опять ударила картечь, а потом – кавалерия; началась третья атака, и на этот раз всадники доскакали и до меня, успевшего еще увидеть, что  капитан Алатристе, со всех сторон, будто прибывающей водой, окруженный французами и дравшийся как сам дьявол во плоти, – упал. А вскоре,  захлестнутый этим валом, выбившим у меня из рук знамя и шпагу, я  и сам свалился .
Мне посчастливилось выжить в этой резне, где легло шесть тысяч испанцев. «Сочтите убитых – узнаете», – таков был мой ответ французскому офицеру, когда тот, по красной перевязи на кирасе определив мой чин, спросил меня, едва ли не умирающего, сколько нас было здесь. Я так и не увидел тело капитана Алатристе, но мне говорили, будто он остался лежать без погребения, окруженный мертвыми врагами, на том самом месте, где сражался без отдыха с пяти до десяти утра. Судьба, хоть и долго потом носила меня с места на место, оставалась неизменно благоволила ко мне, так что казалось порой, что кончина моего былого хозяина разомкнула цепь злосчастий, тяготевших над ним при жизни и всю жизнь: я командовал ротой, был лейтенантом, а потом капитаном гвардии короля Филиппа IV. В должное время заключил брачный союз с Инес Альварес де Толедо, вдовой маркиза де Альгуасаса, женщиной красивой и богатой, подругой нашей королевы. Так что для человека моего века вытянул, можно сказать, счастливый жребий. Достиг и высот по службе, и видного положения при дворе, взыскан был монаршими милостями. Но всю жизнь, сколько бы бумаг ни проходило через мои руки, неизменно – и даже в ту пору, когда командовал королевской гвардией – подписывался: «прапорщик Бальбоа». Ибо этот чин был на мне в тот день, когда в битве при Рокруа погиб у меня на глазах капитан Алатристе.

Интересно, а зачем тогда читателю покупать первое издание русское, если оно является бета-версией и не заменяется на нормальную версию бесплатно? Я ведь перечислил лишь мизерную часть косяков, замеченных в книгах при первом чтении урывками. Списывать их все на корректора и редактора наверно не стоит - они что ли их в текст добавили? Их вина что не выловили.
Холодный сапожник - неожиданно в переводе современной иностранной прозы встретить русский термин, устаревший почти век назад. Этот термин ни разу мне не встречался даже в русских мемуарах 19-начала 20 вв, которые читаю пачками. К читателю надо наверно все же относится снисходительней.
Отдельный вопрос об ятаганах, раз уж не вытерпел и Вам отписался. В "Корсарах Леванта" у янычар именно ятаганы, или так Вы так перевели называющееся в испанском тексте по иному турецкое оружие? Потому как ятаганы хоть и известны с 16 века, но массово распространились куда как позднее. Оружие что корсаров Леванта, что османских моряков 16-17 вв известно по точно датированным трофеям в музеях Испании, Мальты и Вены - это короткие сабли - нимши и абордажные тесаки, никаких ятаганов. Странно, что Перес-Реверте с вниманием к деталям не знает это и пишет про ятаганы - или ятаганы возникли лишь в переводе?

да (,) мне самому интересно, что со мной случилось (речь о Валленштейне).
====
узко_русского я в этом термине (холодный сапожник) не вижу. ну, не встречался вам этот термин - что ж я поделаю? а мне встречался. можно сказать - "бродячий", можно - как я сказал.
--------
за единообразным написанием имен, терминов и реалий следит именно корректор. если бы всюду было одинаково (и одинаково неправильно), то отвечать мне. а если варьируется - есть надежда на амнистию.
я ничего не списываю на других. просто перевод (скрипт) проходит в производственном процессе через многие руки. и тут возможно всякое. к сожалению, верстку сейчас переводчику читать не дают. и зря, как выясняется. (см. в предыдущем комменте)
---------
раза два, если память мне не изменяет, встречается у него cimitarra (турецкая сабля, если верить словарю), раза два - yatagán.
как вы считаете - не все ли мне равно, что написать?

дорогой незнакомый друг, ужасно скандальный тон вы взяли. от ошибок - в том числе таких нелепых - никто не застрахован. мне, поверьте, значительно досадней, нежели вам.
все же не надо преувеличивать. альфа... бета... я могу, конечно, застрелиться, но станет ли вам от этого легче?
вам лично я готов компенсировать ущерб.

Что ж спасибо за ответ.
Странно, что автор в данном случае так ошибается. Скимитаром европейцы называли любую кривую восточную саблю, иногда современные авторы и ятаган представляют как кривую саблю, не зная как ятаган выглядит в реальности. Досадно, что и Перес-Реверте не стал разбираться в вопросе, массово ятаганы у османских моряков XVII века встретить неожиданно, саблями они рубились и до и после описываемых событий.

Скандальный тон вызван не вредностью характера, а исключительно негодованием от количества ошибок, встреченных в двух книгах, прочитанных подряд - даже на фоне обычных в русском книгоиздательстве тяп-ляпов "Корсары Леванта" и "Мост убийц" выделяются. Поганят постоянные ошибки впечатление от книг сильнейше. Вся тщательно задуманная автором магия текста рушится, когда взгляд упирается в очередной косяк, превращающий горько-пафосный текст в комедийный плутовской роман - на четвертый день пребывания в Венеции Алатристе все еще уверен, что это он впервые приехал в Неаполь.
Впрочем, не смею Вам больше надоедать.

вы нисколько не надоедаете, я вам в самом деле очень благодарен за найденное и указанное. при первой возможности все, что будет возможно, - исправлю.
Мост убийц, действительно, феерически небрежно издан, есть в этом и моя доля вины. я ее с себя не снимаю.
а для иллюстрации безобразия, мне неподвластного: внутренняя, сугубо техническая реплика на полях из диалога с редактором по чьей-то злой воле переехала в сам текст (в сноску) да еще с опечаткой нелепой. о чем тут еще говорить?
--------
с общим выводом об обрушении текста согласиться не могу. хватает при всех ошибках там и горечи, и пафоса.
и сильных мест, сказать по совести.
(шепотом): я дееспособен, у меня и справка из ПНД есть (это насчет Венеции и Неаполя). не стоило бы техническую, пусть и вопиющую, погрешность так абсолютизировать. разумеется, Венеция.

спасибо еще раз.